levkipp (levkipp) wrote,
levkipp
levkipp

Category:

Дочитав "Русскую премию": Ольга Мартынова









Из книги "О Введенском. О Чвирике и Чвирке.
Исследования в стихах". — М., Русский Гулливер, 2009.



ТРУДНО ИСКАТЬ
СЕРОГО АНГЕЛА
В СЕРОМ НЕБЕ

1.
Два синих тельца в синем небе –
Не видно чвириков с земли.
Два тельца огненных на солнце –
Не видно чвириков с земли.
Две ртутных тени в лунном теле –
Не видно чвириков с земли.

2.
Две пенки в пене океана –
Не видно чвириков с луны.
Две блёстки в блеске дня и снега,
Не видно чвириков со звезд,
Два заплутавших демиурга:
В огне саврасом и кауром
Они – савраска и каурка.



Выскажу только свое (и ничье более) мнение: Ольга Мартынова - безусловный лидер в номинации "Поэзия" "Русской премии". И это"безусловно" - тоже всецело на моей совести, и только я и несу за него ответственность.

Прошу также прощения у читателя за некоторую размазанность и растянутость рецензии, а также за слишком частое обращение мое к предисловиям, обнаруженным в книге. Обычно я так не делаю, отсылки к статье Бема о Мамченко (см. здесь) - все-таки прием. Но, во-первых, мне хотелось показать целостность книги Мартыновой, где предисловия занимают свое место элементов, вступая, в свою очередь в диалог (а диалогичность - примета стиля книги), а во-вторых, многое в предисловиях не противоречило моему восприятию, а потому я не всегда считал возможным искусственно производить собственную речь.

Однако на авторство "некоторых" деталей в рефлексии о книги Ольги Мартыновой я претендую.

 

Книга чрезвычайно своеобразна. О дерзновенности и замысла, и воплощения его в книге Мартыновой Виктор Бейлис, автор двух предисловий, к каждому из вошедших в книгу произведений, сказал достаточно и хорошо, поэтому постараемся не повторяться. (Книга интересна и предисловиями, составившими вместе со стихами новое единство, редкая удача.) Прежде всего: эта самая дерзновенность сопровождает и автора, и его читателя на каждом этапе письма или чтения. Не понятно, чему следует больше удивляться: тому, на что замахивается автор (спор с Введенским, героем произведения, - детская игрушка в сравнении со спором с Творцом и опытом новой критики Творения - именно так!), или мастерству владения стихом и речью, легкостью, с которой автор переключает регистры (и речи, и стихов), обращаясь одинаково свободно и со стилистикой обериутов, и со стилем Песни Песней, а внутри расплывшегося верлибра вдруг включая рифмы, которые мгновенно начинают все собирать, будто тянут за веревку.

В книге два произведения, оба не просты, однако первое – «О Введенском» - попонятнее будет, второе же – О Чвирике и Чвирке» - остается загадочным (или не вполне разъясненным) и при самом внимательном чтении. Показательно, что подзаголовок книги (или определение жанра) «исследования в стихах» относится к обоим произведениям. Но только объект (на самом деле мнимый, почти иллюзорный, потому что речь там в основном не о Введенском, Введенский здесь влиятельный помощник, как в сказке по Проппу или как Вергилий у Данте, – путеводитель) в первом из произведений… как бы это назвать? общеизвестен что ли, ибо оба они реальны в реальности стихов – а второй, эти самые странные существа, не птицы, не люди, не вполне ангелы и уж, конечно, не боги, принадлежит только миру этих стихов и ни в каком другом не замечен. Впрочем, исследованию здесь подвергается масса самых разных и часто гигантских вещей: великие писатели, их книги, зима, Флоренция, война, любовь, шумеры, происхождение искусства и культуры… Перечень можно продолжать. Но главное – Бог и его творческие способности.

То есть перед нами стремление к энциклопедизму. И если мы возьмемся приводить да пересказывать все эти цитаты, отсылки, имена и сюжеты, то возникнет ощущение, что перед читателем очередное постмодернистское творение. А это не так. Ибо никакого отчуждения этих цитат и реминисценций не происходит, все они пропущены через беспокоящуюся тревожную душу поэта, крайне непосредственно, почти первозданно все перечисленное воспринимающего, а главное понятие этого мира, мира стихов Ольги Мартыновой, - боль, и значит, все эти диалоги и встречи веков, имен и категорий не постмодернистские, а уходят в значительно более дальнюю традицию философской и рефлектирующей литературы. Тут, скорее, возникает образ Просвещения, но такого, какое может представиться современному человеку, уже после нескольких веков скепсиса, разочарований, сомнений в разуме и подобного.

Итак, перед нами два исследования – именно в том смысле (возвращаемся к прежнему образу), в каком «Божественная комедия» была, возможно, исследованием для ее автора: автор - исследователь-путешественник. И в первой книге – проводник Введенский. Он и главный собеседник. Цитаты из него, часто легко узнаваемые, иногда спрятанные, затерянные, - путеводные нити в этой странной и грациозной поэме-оратории (термин из предисловия). Но, отталкиваясь (лучше – исходя) от Введенского, следуя за ним в его интересах, темах, образах и предвзятостях (споры с Введенским), автор, как особо настроенный искатель (миноискатель?), ищет все новых и новых собеседников: Толстого, Гете, книгу вообще (прекрасно здесь о мучительности, почти разрушительности, болезненности чтения; боль, которую приносит книга, как свидетельство о ее величии), наконец, Бога, Творца, воспринятого именно в этом ряду как великого и, возможно, заблуждающегося Художника. Эта «критика творения» заслуживает особого внимания: тут и ирония, и самоирония; лирический герой/героиня, очень по-женски (и чуть по-детски) критикующая Творение, немного смешна, можно сказать – расчетливо смешна, ибо сама сознательно подставляется.

То, что книга, несмотря на название, не ограничена ни эпохой - Введенского, ни им самим, указывает эпиграф, к книге о великом обериуте почти парадоксальный: из Л. Аронзона. Аронзон, уже почти как персонаж, появляется во втором произведении - «О Чвирике и Чвирке». Автор предисловия высказывает предположение и оно кажется обоснованным, что роль Аронзона для книги Мартыновой объясняется восприятием Аронзона как некоего занесенного к нам пришельца, почти ангелоподобного. Действительно, такое восприятие Аронзона в питерских кругах было.

И тут мы обращаемся ко второму произведению… циклу? поэме? Автор называет это «стихами из романа». Роман - «о попугаях». Кажется, издан не был, но существует на немецком языке. Нам предложены русские стихи из немецкого романа. Действительно не вполне тривиальный ход. Автор их, то есть тот (та), кто их в романе пишет – реальный автор в реальности романа – некая исследовательница творчества Введенского (как мы узнаем из предисловия) – вот она, связь двух произведений на внешнем, сюжетном, почти персонажном уровне. На внутреннем же, и более важном, связь в том, что речь идет о том же: о Боге, Творении, Смерти и, главное, распознавании Смерти Через Жизнь. Возникает образ подзорной трубы особого рода, через которую некто (и кто бы это мог быть?) смотрит на жизнь, и сквозь нее прозревает то, что является ее истоками.

Этот вопрос, кто смотрит, как и другой, кто «на самом деле» автор стихов не праздные. Дело в том, что всезнающими и вездесущими в пространстве «цикла» оказываются его же главные герои – они же, возможно, и авторы стихов, или, иначе и лучше, песен. Чвирик и Чвирка – существа странные, неземные, явившиеся в этот мир. То есть стихи в том числе и о Пришествии, как ни страшно (или кощунственно) это ни прозвучит. Мотивы, по которым полуптичьи герои явились сюда, не прояснены. И это неважно. Ими владеет какой-то долг, заставивший их оказаться здесь. (Возможно, долг перед Творением, ибо эти полуптицы, полуангелы – творцы, как выясняется. И значит поэт на смену вызывающего ее неудовольствие Творца из первого произведения предлагает другого, точнее – других, более привлекательных.) Где они мучаются, тоскуют, пытаются выбраться отсюда, говорят друг другу: не нужно к этому миру привыкать…

А из этого следует, что привыкание-то, любовь к этому миру у страдающих в нем неземных, залетных персонажей возникает (и даже неминуема)… (Возможно, это воплощающиеся души, которые мир каждый раз и творят.) И они повторяют здесь все то, что приходиться делать людям обычно. Например, Чвирик отправляется на войну, а Чвирка ждет его. На себе испытывая, как это бывает. И наблюдают, постигают все то, что видят и если не знают, то стремятся узнать люди. Например, зима удивительно дается не то что глазами, а как бы всем телом Чвирки. Вот, в частности, их значение как путеводителей, проводников: знакомый нам мир увиден другими, нездешними глазами. Или, например, пытаются понять, что это значит, что слова имеют смысл. (Потому что сами-то они привыкли к тому миру, где смыслы сами по себе существуют, не нуждаясь в словах, а тем более слова «там», если существуют, не нуждаются в смыслах. Слова как музыка.)

И тогда перед нами возникает чудовищная картина страдания слова, нагруженного смыслами, и мечтанья и попытки слова освободиться. Это почти адово существование слова (образ сковородки здесь возникает и очень уместен). И вот новый вариант сотерологии: тот «иной» полуптичий, полуангельский язык, который возникает время от времени в стихах цикла (и, вероятно, являющийся воспоминанием об исконном, подлинном языке Чвирика и Чвирки – или отсылкой к нему) есть попытка спасения речи. Новые спасители приходят не к людям, а к их речи (или не к «их»). Естественный взгляд поэта. Книга очень печальная тем не менее, потому что земная жизнь, задуманная Чвириком (и «она ему, пожалуй, удалась» – можно оценить грустную и одновременно смиренную иронию этого «пожалуй»), оказывается для него самого и его подруги очень тягостной, и они ее покидают. Ее и ее речь. Читателю тоже грустно, ему жаль. (Возможно, себя.)


ЧВИРКА РАЗГОВАРИВАЕТ
СО СТРЕКОЗКОЙ,
ПОКА ЧВИРИК НА ВОЙНЕ

– Стрекозка, чего ж ты летаешь,
Почти уже ночь на дворе,
Невидные дырки латаешь,
Во времени скрытой дыре.

– О Чвирка, летаю и таю,
Почти уже тенью на не-
Бе, солью на тьме проступаю,
А всё успокоиться не...

– Стрекозка, когда в беспространстве
Мой Чвирик тебя рисовал,
Он думал о маленьком братстве
Тебе неизвестных зеркал.

– О Чвирка, оно отразилась
Однажды на крыльях моих,
Как глупо, что я не умею
Об этом тебе рассказать.


ЧВИРИК НА ВОЙНЕ

Еще я не погиб
В родном-чужом краю.
Еще закат-восход
Зовет меня в поход.

Мой ратный труд –
Обратный круг.
Мой родный брат –
Обратный враг.

Мой враг огонь, мой брат огонь,
«Ты потуши свою ладонь, –
Сказал товарищ мой Динь-Донь, –
Ты потуши мишень».

Динь-Донь завесит мой огонь,
Завесит шепотом: тинь-тонь,
И я сожгу свою ладонь,
Горящую мишень.

И будет птичий день
В родном-чужом краю.
И на закат-восход
Товарищ мой уйдет.


СПРАВА? ЗА СПИНОЙ?

Компьютер, разумеется, компьютер,
стена, окно,
но где оно,
справа? за спиной?
странно знать, где окно
и не знать, что оно
под стеной.
Т. е. хотеть не знать, где окно.
Лес – кристальная река. Не изнутри,
с зверюшками, зверищами,
и верещаньем в чаще.
Но только то,
что видно и с дороги.
С дрог одрогших легковых.
Вот он. Вот он. Он жестяной и завитой,
залитый осенью, как лавой.
Как вывих, псих во снах своих.
Лес, лён (потухших погремушек), ручей,
лес, лён (он больше не синён), ручей.
Твичей, твичей, без многоточий,
из (т)рудных многодней.
Нельзя запомнить,
какая птица, что твердит.
Кто говорит твичей,
кто говорит тютю,
а кто молчит.

Особенно нельзя понять,
поняв, нельзя запомнить,
которая из них молчит.


ЧВИРКА ОПЬЯНЕЛА ОТ ЗИМЫ (1)

серёдкий профиль, свежий снег,
открыт мороз, как вернисаж,
слетает с неба табурет,
летит голубка на массаж,
в ее лёдкие перья
впутались зверья –
кроткие кторы,
которые пресные воды забыли,
а все потому что летают,
чирикают с бедного блёсткого солнца:
«куда улетела голубка?»

Чвирка глядит в золотые, как небо, сугробы:

«о франция, где твои лозы?» –
так пьяная Чвирка бормочет.

Чвирик приходит и всё на места расставляет:

посередке головы пролегает четкий профиль
тенью беса на снегу, на третьем берегу.


ЧВИРКА ОПЬЯНЕЛА ОТ ЗИМЫ (2)

на кристаллических решетках
зимы – зима, и говорит:

пташка-ледышка упала на лапу азора – не вышло,
т. е. нет никакого обратнодвиженья,
упала и там лежит
(почему-то).
смотрит азор удивленный: крылата лодыжка.
ну, так и лети, говорит.

у Чвирки в зубах золотая минута
болит.

на вот, сера, роза –
так милая Чвирка бормочет –
азор арестован.
о Чвирик, зачем мы затеяли это движенье.
мне любы подарки твои в этом мире для плоти и крови.
но плачет азорка, своих азорят обнимая:
азор арестован.


вот серая роза зимы, вознеслась мимо крыши
бесснежной зимы бестелесной,
на лёсочке птичка-луна шарокрыла,
в лесочке она утонула,
и выла, так мило, уныло:

и смежной дури просторечье,
и велеречье снежной снасти,
и междуречье и двуречье
вороновыпуклой напасти,
отклоненье от движенья,
освобожденье от полета,
бесснежной ночи униженье,
где тьма безнежная разута –

всё это воздуха работа,
всё это господа забота,
вся эта музыка забыта,
музыка эта вся изъята.


О
ТОМ, ПОЧЕМУ ЧВИРКА
НЕ МОЖЕТ ПОМОЧЬ ПОПУГАЯМ

             Год дэм!.. В какой-то мере
             И строго говоря...
                                    (Елена Шварц)

         Die Leuchttürme tun was sie knnen
                                  (Gregor Laschen)

Дре -ль? -во? -наж?
Слова не любят продолженья –
Дре- скок в чужой язык: dreht durch! –
Неважно – все это не много значит.
Маячит смысл на маяке, бессвязен океан.
Что могут маяки?
Маячит смысл для моряков –
На маяках. Нет? Тем лучше.
Рябь мира, моря восхожденье
Язык щекочут кровожадно.
Неумное какое наважденье –
Петардно, пестроядно, шоколадно.

Над темным океаном Чвирик,
Но он не знает наших слов,
Иначе, Лена, попугаю
Помочь бы Чвирик был готов.

Иначе зарыдала б Чвирка
И унесла б в свой дом крылатый
Комочек красно-золотистый
Зеленый и голубоватый.



ЧВИРКА БОИТСЯ

Вот и лето улетело
на внезапном помеле,
съело нижний свет и село
миской ягод на столе.

Страшно фонарю качаться
и полосаты вечера,
а речке-млечке замедляться,
а роще-гречке спать пора.

Очень тонкие колечки,
ветра жабры-поплавки
выдыхает роща. Осень
греет пальцы у реки.

Вымя вымыла корова,
прогулявшись по реке,
съела слово, съела слева,
съела куст на пауке.

Сохнет кошка со двора
в дустном облаке сортира.
В белой шапочке сатира
Анти-Чвирик: та-ра-ра.


ЧВИРКА ИЩЕТ ЛАЗЕЙКУ ОТСЮДА

То-то и топь и поляна теперь так пёстро раскрыты –
отданы ветра брякушкам.

То-то листьям не прядать от ветра, а выть неподвижно,
то-то так выступил свет и так ловок.
Тропа потопила топот,
Распускает свет серую пряжу тумана,
мотает в красный клубок.
Чешется ветер о ствол.

То-то летит можжевельник по сизому небу,
трещит электрический ветер и – шлеп – электроны
на сквозняке,
то-то всё тихо.

А вот и не то, говорит кто-то,
тихий свет низко ползет под кустами черники,
боится, что кто-то его обнаружит.


ЧВИРКА И ЧВИРИК
РАЗГОВАРИВАЮТ,
КОГДА ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ СПИТ

– Когда мы, Чвирик, выбирали
Для света самого дневного
Поблёстче воздуха частицы
Из наших времени запасов,

Не знали, Чвирик, мы не знали,
Что в этом свете, как в темнице,
Мы будем заперты, младенцы
Для нас ветшающего мира.

– Подумай, Чвирка, эта скорость
Затем ли бабочкой сбежала
Из нежно медленного рта,
Чтоб тормозить времен кружала?

– Не знаю, Чвирик, только страшно,
Что изморозь невременная
Уронит этот свет как в морось
В неслыханное тра-та-та.


ЧВИРИК-АЙБОЛИТ

              За больную звериную лапу
              И за римского папу.
                   (А. А. Блок, «Болотный попик»)

За лягушью лапку
Мушки-козявки
Принесли мне латку
Целебной травки.

А лапку лягушью
Козявки-мушки
Рисуют тушью
На яйце кукушки.

Больная лапка,
Травка-ворожейка,
Римская папка –
Рецепты подшей-ка!

Медовую липу,
Медвежью лапу,
Лунную лупу
И Тихую Сапу –

Всех вылечит неведомая сила
Потому что Чвирка так просила:
За больную звериную лапу
И за римского папу.



ЧВИРКА В АЛЬПАХ

На газировке (стакане) мурашки,
Совиные Альпы суровы,
Но не к Суворову (видимо).
Деревья следят, как прицельные мушки,
Охотничьи башенки-
бешенки лисьей норы,
Смеются, когда пробегает косуля невидимо.

Когда часовой механизм не работал
И было вообще не известно, кто ходит по спицам травы,
Слюнки весны осушая,
Коровы включали с утра свою музыку ботал.
Регтайм маятников на шее.

А я и не знала об этом.
Но вот:
Время – оборвыш вшей и вещей
По воздушным долинам скок-скок.
Но я не об этом.

(Воздушные пастбища – но это не в Альпах, конечно –
Там скрыт(н)ые ямки ловили меня
(хоп-хоп).
Когда мы вернемся туда, там сгниют на морозе черешни.)

О Чвирик, в бездушных долинах
Я ли заплачу от едкого нотного натра?
Или заплачу? Мне страшно бывает наутро
После ночных перелетов совиных.

– О Чвирка, родная, молчи, это вовсе неважно.
Не нужно к этим местам привыкать.

 
Tags: Ольга Мартынова, Русская премия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 23 comments